Перед отъездом из Парижа, девятнадцатого (30) января 1880-го, Тургенев позвал на обед писателей Эмиля Золя, Эдмона Гонкура и Альфонса Доде. Гюстав Флобер, увы, болел в своем Круассе. Но мысленно он с ними.
Что делать, Фауст? Приятели устроили день буйабеса.
Почти по Пушкину: мне скучно, буйабес.
Буйабес, прованский рыбный суп, готовится на тысячу ладов и вариаций — наваристо и густо. Морские скорпионы, морской петух, другая рыба свежего улова, креветки, мидии — все сразу. Так что дымящийся картофель не поместится — его могут подать отдельно. Дух пряностей не расплывается, а как-то стелется.
К буйабесу, если привередничать, то лучше белое из долины Роны. Но подойдет и красное из винограда Гренаш.
Г. Флобер. В кругу друзей. Слева направо: Доде, Флобер, Золя, Тургенев.
Конечно, спасская уха из налимов легко могла бы сбить с буйабеса спесь — ну да, ее не набивали плотно разнообразными морскими гадами, она остра, но не настолько. Дело спорное. Но точно — русскую уху уравновешивают только запотевшие графины (угадайте, с чем). Но! Опять же но! Изысканный Иван Сергеевич — и водка? Он, бывало, в Спасском пел дифирамбы шипучему «Редедеру». Но не к ухе же. А вот не надо думать, будто эти два понятия — Иван Сергеевич и водка — так уж несовместны. К счастью, есть свидетельство Флобера, знатока и обожателя яблочного кальвадоса.
Как-то в начале семидесятых — еще жива была, царствие ей небесное, старушка Жорж Санд (скончалась в июне 1876го) — Флобер с Тургеневым возвращались из ее усадьбы в Ноане. Сели в вагон — не повезло с соседями, чем-то они показались неприятными. Душа просила утешения. И тут — о чудо, о предусмотрительный Тургенев! — у него на этот случай оказалась живительная фляга.
Иван по кличке Теплая Груша и Гюстав по кличке Ротозей (любителем раздавать прозвища был Флобер) были спасены. Флобер потом рапортовал писательнице (23 апреля/ 4 мая 1873): «Утешились крепкими напитками, так как у милейшего московита дорожная фляга была наполнена превосходной водкой. У обоих было немного грустно на сердце. Мы не разговаривали и не спали».
Это к тому, что всякое бывало. Хотя Тургенев меру знал.
Что же до буйабеса, его любил особенно Золя, но и Доде мог с ним поспорить. Просто Золя периодически стонал, что смертушка к нему придет как раз от буйабеса, который поедался им «в неограниченных количествах». Иногда решал худеть — и ел без хлеба. Раз за три месяца сбросил сразу двадцать восемь фунтов (почти тринадцать килограммов). Гонкур считал — и правда, постройнел. Тургенев же предпочитал суп с потрошками. Или куриный. Про буйабес из уважения молчал .
Русская библиотека Тургенева в Париже. 1875 год.
Шумный Флобер — как вспоминал Доде — ел густо, смачно, настаивал на блюдах из откормленных руанских уток и масла требовал нормандского. Когда-то Эмму Бовари аж передергивало от того, как хлюпал супом ее постылый муж (роман признали аморальным — Флобер из-за него судился несколько лет), но женские капризы писателя не пугали: он-то был холост.
Гонкур однажды заказал имбирное варенье, и это почему-то запомнилось Доде. Сам же Гонкур оставил описание одного обеда: «зеленый суп, лапландские оленьи языки, рыба по-провансальски, цесарка с трюфелями». Но что-то как-то не наелись. Гонкур запомнил, что Тургенев «обещает угостить русскими вальдшнепами — лучшей дичью на свете».
Судя по записям Гонкура, Тургенев обещал и говорил безостановочно. Но если он в своей тарелке, все начинали его просто обожать. Душа компании. Хотя — славянская. Мог напустить туману, который для приятелей, конечно, тоже был «славянским». К любому повороту в разговоре у него история. К вину — пожалуйста — как на каком-то немецком постоялом дворе ему доводилось распить бутылку необыкновенного рейнского вина: ее откупорила дочь трактирщика, похожая на фаустовскую Гретхен, и то ли от нее, то ли от вина распространился запах фиалок — захочешь не забудешь.
П. Виардо. Портрет Тургенева.
Садились часов в семь. Часа в два ночи Золя с Флобером стягивали пиджаки. Тургенев — на диване. Гарсонов выставляли за дверь — лишние уши, а у них разговор по душам. Хотя кричали так, что слышно всюду. И чуть не до утра. О том, что жизнь злодейка, ремесло писателя собачье, о женщинах, о смерти и о книгах — без ложной лести. Обеды вечно совпадали: у Флобера вышли «Искушение святого Антония», «Иродиада» и другие повести, у Гонкура — «Девка Элиза», у Золя — «Аббат Муре», у Доде — «Джек». Тургенев приносил из нового — «Живые мощи» и «Новь».
Обеды впятером (обычно их называют «обеды пяти») стали традицией с 14 апреля 1874-го. То в ресторане у Маньи, то у Вуазена, то у Пелле, Адольфа или Риша, за Оперой, на площади Комической оперы.
Доде в воспоминаниях: «Да, нас нелегко было накормить, парижские рестораторы должны нас помнить. Мы часто меняли их». Наедались — по 40 франков с каждого, по тем временам просто очень солидно. Поначалу собирались минимум раз в месяц. Со временем пореже — как получится. Сложилось так: им было хорошо друг с другом. Несмотря на разницу в литературном багаже и возрасте (самым старшим был Тургенев, Флобер — моложе на три года, Эдмон Гонкур — на четыре, Доде и Золя — на целых двадцать два), все равны друг другу. Над их обедами курился ореол «освистанных» — придумали такое правило, чтоб вежливо отшить непрошенных и нежелательных: обеденный кружок объединяет литераторов, чьи пьесы хоть однажды на театральной сцене провалились.
«В самом деле — Доде перечислял на всякий случай — мы все потерпели неудачу: Флобер — со своим «Кандидатом», Золя — с «Бутоном розы», Гонкур — с «Анриеттой Марешаль», я — с «Арлезианкой». К нашей компании хотел было примкнуть Дирарден (имеется в виду Эмиль де Жирарден, видный парижский публицист, строчивший и романы, муж поэтессы Дельфины Жирарден и сторонник либеральной империи. — И.В.), но он не был писателем, и мы его не приняли. Тургенев же дал нам слово, что его освистали в России, а так как Россия была далеко, то мы не стали проверять, правда ли это».
Насчет освистанного, можно сказать, Тургенев не лукавил: комедии его по сцене пробегали прежде без особого успеха. И был еще один, напомним, печальный опыт: «Школа гостеприимства», которую придумали как шутку в Спасском, превратили в фарс (в котором, между прочим, зло пародировался уже вошедший в моду Чернышевский) и решили показать столичной публике. Фиаско описал (волнуясь, что «автором этой чепухи» считают одного его, без Дружинина с Григоровичем) Тургенев — Василию Боткину, 8/20 февраля 1856го: «Вчера у Штакеншнейдер на домашнем театре давали «Школу гостеприимства» — и она произвела скандал и позор, — половина зрителей с омерзением разбежалась, я спрятался и удрал». Так или иначе, освистали, так что обед с французскими писателями Тургенев заслужил.
Дело не в том сейчас, какой у русского писателя был аппетит. И даже не в гастрономических причудах. Тургенев прорубил литературное окно в Европу. Первый огромный русский писатель, принятый на Западе за «своего». Да нет, и это лишь верхушка айсберга: с его помощью русская литература стала открываться миру как мощный и неизведанный материк. Пушкин, Лермонтов и Гоголь — с ним не просто шли потоки переводов (в переводах Луи Виардо находили множество несовершенств, но был еще и Мериме), он дал ориентиры: открыл действительно достойные имена (пусть даже многие ходили в недругах Тургенева) и отделил их от пустышек, которые лезли отовсюду как тоненькая вермишель. За ним в Россию потянулись не одни маркизы де Кюстины.
Никто и не заметил, как случилось, но рекомендованный когда-то Полине Виардо как «плохой поэт», Тургенев стал к семидесятым годам влиятельной фигурой на карте мировой литературы. Может, кому-то это было неприятно, кому-то не хотелось признавать, но так действительно случилось.
Как удалось? Увы, но проще сосчитать ингредиенты в супе буйабес…
https://rg.ru/2018/11/09/rodina-zagadka-shestidesiatnika-ivana-turgeneva.html
