Никита Гусев — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН читает доклад «Болгарское государство глазами путешественников в конце XIX — начале XX вв.»
Все доклады прочитанные на конференции: https://bgdiaspora.ru/21560
Болгарская государственность на начальном этапе формировалась при активном участии России – действовало Временное русское управление во главе с В.А. Черкасским, а затем – А.М. Дондуковым-Корсаковым. Это определило особый интерес русского общества к достижениям страны – она воспринималась как детище России не только в силу освобождения, но и участия в становлении ее.
Однако через некоторое время после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. последовал разрыв отношений между двумя странами, и для русских наблюдателей Болгария была закрыта вплоть до падения С. Стамболова. Летом 1894 г. спустя долгое время в страну приехал русский журналист. Им был представлявший газету «Новое время» А.В. Амфитеатров. Потом в Болгарию потянулись новые русские публицисты, с большим интересом обозревавшие свободную Болгарию и достигнутые ею успехи. Затем до Балканских войн интерес спал, поскольку первичное любопытство было удовлетворено. Оставленный путешественниками корпус воспоминаний о болгарской государственности дает возможность взглянуть на достижения страны под новым углом – а именно в свете оценок заимствований в сфере государственного устройства и их реализации, а не на основании формальных юридических норм.
Первым проявлением деятельности государства, бросавшимся путешественникам в глаза, становилась градостроительная политика. Полковник Н.А. Епанчин вспоминал Софию до освобождения страны, «большую, грязную болгарско-турецкую деревню» с «узкими, кривыми и очень грязными» улицами, и восхищался: «Прошло 22 года – и мы ехали по прямым, довольно широким улицам; большая часть домов имела европейский вид».
Скорость роста отрицательно сказывалась и на красоте, и на отношении к старинным постройкам. На последнее особо обратил внимание профессор М.Н. Сперанский. Увиденное он назвал «лихорадочным» строительством «с претензией на европейский город», которое сопровождается уничтожением «остатков монументальной старины». Особо его возмутила участь храма Св. Софии, на которой «устроили наверху довольно безвкусную, я сказал бы глупую, беседку-курятник, и св. София служит теперь каланчей, чтобы наблюдать, нет ли где в болгарской столице пожара!».
Образовательной политике публицисты уделили немало внимания. «На нужды просвещения болгары не жалеют денег», – писал тогда А.В. Амфитеатров. П.А. Кулаковский воодушевленно писал о «громадных успехах» образования и стремлении болгар к нему. В 1912 г. Вас.И. Немировича-Данченко, наблюдавшего освобождение страны в 1877–1878 гг., поражало: «В тридцать лет они сами у себя создали такую школу, которая еще вчера бесправную и темную турецкую райю поставила в первый ряд просвещеннейших народов».
Оценки же самого механизма болгарской государственности – ее политического устройства были много сложнее. Номинальной основой его была Тырновская конституция. Для реализации ее демократических идеалов имелись определенные предпосылки. Для балканских народов XIX–XX вв. было характерно отсутствие социальной дифференциации, из-под турецкого ига государства полуострова вышли с неполной социальной структурой — национальная родовая знать уцелела только в Румынии. В то же время буква закона прямо не говорила о наличии демократии. Тырновская конституция определяла форму правления как «монархию наследственную и конституционную, с народным представительством».
Номинально избирательный процесс был конкурентным, ротация партий и премьеров носила регулярный, если не слишком частый характер. Тем не менее, тот же П.А. Кулаковский всю партийную систему не считал серьезной: «Партии в Болгарии носят чаще всего имена своих вождей, выдвинутых или историческим прошлым, или дарованиями, или просто случайно. Все эти лица или были, или будут министрами-президентами различных кабинетов, когда будет угодно князю призвать их ко власти».
Указанная основа политической системы Болгарии была очевидна не только ему. Л. Д. Троцкий, хорошо знакомый с местными реалиями, утверждал: «„Партия“ политически безразличных и безличных здесь, по вполне понятным причинам, очень многочисленна и своими голосами определяет исход выборов.
А незачем пояснять, что эта „партия“ всегда склонна поддерживать власть». Множество раз разочарованные в своем выборе граждане голосовали за уже находящуюся благодаря царю в правительстве партию, ведь она хоть может исполнить обещания. Фердинанд определял необходимую, на его взгляд, в этот момент политическую группу, которая затем в результате выборов получала численный перевес в Народном собрании, поддерживающий действующее министерство. Не парламентское большинство определяло кабинет министров, а кабинет министров — парламентское большинство. В результате те или иные решения проводились в жизнь от имени партии, имеющей преобладание в Народном собрании. Фердинанд Кобург же, в реальности и в соответствии с законом назначавший правительство, тем самым задавая вектор развития событий, снимал с себя ответственность и оставлял пространство для маневра в виде быстрой смены премьера. Таким образом, мы видим не конституционную монархию, а дирижируемую монархом демократию.
При этом русские наблюдатели отрицательно относились к вовлеченности населения в политический процесс. Уже в одной из своих первых статей 1894 г. А.В. Амфитеатров заметил, что «народа не политического в Болгарии, кажется, нет вовсе». Затем же, пообщавшись с представителями элиты, он утвердился в своей мысли: «Все получает политическую окраску: политика – необходимая приправа их завтраков, обедов и ужинов; болгарин целует женщину и думает о перевороте». По мнению А.А. Башмакова, в итоге силы народа уходили на непроизводительные споры и конфликты из-за интересов отдельных лиц, тем временем иностранцы подчиняли себе жизнь страны. Частью этих споров являлась пресса, на политизацию и агрессивность которой указывали в своих текстах многие авторы.
Политические элиты Болгарии представали в публикациях очевидцев также негативно. П.А. Кулаковский указывал на то, что министры стремятся к личному обогащению, именовал кабинет Д. Грекова «министерством наживы и гешефта». Вдобавок и многие отрицательные привычки элиты назывались привитыми Стамболовым. В частности, к таким относили коррупцию П.А. Кулаковский и А.В. Амфитеатров.
Как признается историками, процедура выборов, уровень политической дискуссии и газетной риторики действительно были далеки от идеала , потому у журналистов имелись основания для критики болгарской демократии. Авторы конца XIX в. давали тому универсальное объяснение – демократия пришла слишком рано. Сравнивая увиденное ранее в Швейцарии и тогда в Болгарии, А.А. Башмаков заключал: «Здесь же при громадной некультурности и жестоких, отчасти зверских нравах, “свободные”, почти республиканские формы приводят к карикатуре и уродливости». А.В. Амфитеатров, подводя итоги своим впечатлениям, отмечал, что болгары получили демократическую систему, которой в России не было никогда, и она свалилась на вчерашних бесправных подданных султана. В результате народ «ошалел от подарка, опьянел», стал захлебывать «сознанием того, что он – “Европа”». Но итогом этого стало не нормальное развитие, а череда переворотов и жестокий режим Стамболова.
* * *
Символом успехов болгарской государственности русские наблюдатели видели перемены, произошедшие в Болгарии за первые десятилетия свободы. Они указывали на заимствованный, европейский характер происхождения новых явлений, но давали им диаметрально противоположные оценки. При критике осуждалась не стремление к вестернизации, а то, как она осуществлялась – спешка при благоустройстве Софии и не адаптированное заимствование европейских политических институтов.
Таким образом, негативным оценкам подвергались символы Запада, к которым по своему развитию страна не готова, и символы Востока, от которых стране нужно избавиться для доказательства своего развития. В итоге возникало удивительное слияние ориентального и оксидентального дискурса, где негативные черты, независимо от реальной подоплеки маркировались как влияние Запада или наследие Востока.
Конечно, стоит учитывать и то, что многое из описанного ими в Болгарии было стереотипизировано. Параллельно в эти годы вышло несколько популярных изданий о Болгарии. Безусловно, они влияли на путешественников, которые видели то, что ожидали увидеть, потому к точности их заключений стоит относиться осторожно. Но более внимательное в деталях рассмотрение процессов в балканских странах в описании русских очевидцев дает нам возможность увидеть то, что другой иностранец мог не понять, а сами жители этих стран были неспособны заметить в силу обыденности и очевидности для них того или иного явления и незаметности постепенных перемен. И такой взгляд на реальное функционирование государств несет потенциал выявления «болгарского акцента», который в процессе адаптации к местным условиям приобретали явления, заимствованные в ходе догоняющей модернизации.
