Во всем присутствуют два элемента: добро и зло, тепло и хлад, движение и мертвенность.
Л. Каравелов
Борьба нового со старым, передового духа времени с консерватизмом, поступательного движения с застоем — вот то основное направление, которое объединяет все произведения Любена Каравелова. Благодаря именно этой общей творческой целенаправленности его лучшая повесть «Болгары старого времени»—настоящий шедевр болгарской художественной прозы — органично и неразрывно связана со всей литературной продукцией писателя, с самыми важными и сокровенными мыслями и общественно-политической деятельностью революционера-демократа Любена Каравелова — одного из идеологов болгарского национально-освободительного движения.
С первых строк повести Каравелов переходит в наступление против старого времени, и уже в первой главе—«Хаджи Генчо»—мы становимся свидетелями целого ряда блестящих и точных попаданий его юмористических и сатирических стрел в саму сущность консерватизма. Если мы хотим быть кратки, говоря о Хаджи Генчо—учителе и оракуле из Копривштицы,—достаточно обратиться к описанию «музея» и школы, одним из лучших страниц всей болгарской художественной прозы.
Вот знаменитый «музей» копривштицкого эконома. Мы видим здесь не просто обильные плоды причудливой коллекционерской страсти, не скупость поглупевшего старика или плюшкинскую манию. Обратите внимание: каждая вещь в музее Хаджи Генчо во что-то завернута, имеет свой номер, хранится в строго определенном месте. У нас на глазах любая, самая обыкновенная посудина умерщвляется с помощью нумерации и музейной систематики, превращается в «экспонат». А для кошачьего хвоста сочинен даже специальный текст… Музей по самой своей сути — царство старого времени. Здесь стрелки часов навсегда и безвозвратно остановились на давно минувшем часе. На примере музея Хаджи Генчо Каравелов со всей силой своего художественного внушения раскрывает мрачную силу консерватизма, который обращает в камень все, к чему прикасается его мертвящее дыхание.
За описанием музея следует описание копривштицкой келийной школы (Келийные школы — начальные школы, функционировавшие в старой Болгарии вначале лишь при церквах и монастырях, а затем и при ремесленных мастерских и в частных домах. Учеников обучали чтению и письму по богослужебным книгам.), где преподает Хаджи Генчо. Любен Каравелов точно уловил одну черту, характерную для всего старого и отжившего.— стремление учить и на свой лад воспитывать молодое, хрупкое, еще зеленое. Нетрудно заметить, что в копривштицкой школе тоже есть что-то анахроничное, музейное. Однако школа Хаджи Генчо — гораздо более страшное оружие старого времени, чем музей. Музей умерщвляет вещи, а келийная школа — человека, молодость, любознательность. Музей нумерует, прячет в чехол и ставит на строго определенное место вещи, а школа нумерует, прячет в чехол и ставит на определенное место детей—будущее нации. Следует подчеркнуть, что автор «Болгар старого времени» избирает своей мишенью консерватизм народного образования и анахронизм келийного обучения, как наиболее четко очерченную общественную сферу старого времени. При этом Каравелов не прибегает к традиционному в подобном случае сопоставлению учителей и учеников. Писатель предпочитает гораздо более редкий художественный разрез: взаимное притяжение бытового и общественного консерватизма, их естественное переплетение и слияние в школу-ферму, школу-мастерскую.
Великолепные, полные юмора страницы повести, посвященные школе Хаджи Генчо — вот уж поистине «целая Калифорния»!—начинены множеством хорошо заостренных, метких сатирических стрел. Разят они не только Хаджи Генчо! Сатирическая ирония пронзает и прочих жителей Копривштицы, которые, несмотря на экономический расцвет и прогресс в торговле, отдают детей во власть допотопной школы. В жизнерадостном юморе Каравелова заключен очень горький вопрос: почему общество, которое раз и навсегда вырвалось из атмосферы «сонной азиатской бездеятельности», задвинуло так далеко на задний план своего сознания проблему образования подрастающего поколения? Дед Либен торгует изделиями болгарских ремесленников в Египте и Греции, а копривштицкие школьники пасут утят и индюшат. Почему вопросы образования—если революционная интеллигенция не выдвигает их постоянно на передний план-—остаются на периферии общественного сознания?
На примере повести «Болгары старого времени» мы лучше, чем на примере любого другого произведения Любена Каравелова, видим единство юмора и сатиры, характерное для творчества этого болгарского классика. Сатирическая атака против консерватизма, против доморощенных представлений о науке, образовании и прогрессе разворачивается внутри самого юмора — богатого, полнокровного, исполненного жизненных сил возрождающегося болгарского народа,— народа, у которого уже давно сложились критерии добра и красоты.
Сатира в этом лучшем произведении Каравелова неотделима от того очарования, которое присуще всему прекрасному в быте и душевном складе болгарина, в его веками складывавшейся этической и эстетической традиции; и эти противоположности существуют в единстве. Юмор «Болгар старого времени» соединяет в себе такие полярные моменты, как преклонение перед идилличным в народном быте и характере и реалистическую сатиру против навсегда уходящего старого времени. Постоянные ссоры и примирения Хаджи Генчо и деда Либена Каравелов-юморист превращает в непрерывную комедию. В то же время Каравелов-сатирик незаметно делает свое дело, и читатель прекрасно понимает, что у Хаджи Генчо с наукой и образованием столько же общего, сколько у деда Либена—с патриотизмом. И школа-ферма Хаджи Генчо, и «патриотизм» деда Либена (в повести сказано, что он любит свое отечество, но не все, а только Копривштицу, мы же можем добавить, что не всю Копривштицу, а только свою…) очень ясно показывают, что общественное сознание этих двух болгар старого времени еще в зачаточном состоянии, что порог их домашнего быта слишком высок, чтобы через него можно было перешагнуть легко и безболезненно…
Если в общественном сознании обоих копривштицких стариков мы не находим существенной разницы, то их быт и характеры резко отличаются друг от друга. У деда Либена даже в старческие годы ключом бьет неистощимая энергия. Он любит оружие и лошадей, вино и старых добрых друзей, вольную гульбу и пышные пирушки. В доме его все должно быть красиво, специально отобрано, должно создавать хорошее настроение. Вообще все, что принадлежит деду Либену, должно быть самым-самым. Это человек импульсивного, необузданного темперамента, душевной широты, незлобивый и отходчивый. Обычно беззаботный и невнимательный в делах семейных, он может удивить нас приливом отцовской гордости или супружеской нежности. Происхождение его богатства покрыто мраком, как и его молодость, растраченная на увлечения и всевозможные крайние поступки. Но деньги никогда не были самоцелью для этого вольного копривштицкого купца, который знает как свои пять пальцев все рынки Оттоманской империи—от Египта до Греции. Дед Либен щедр до расточительности и прежде всего ценит жизнь бесшабашную и разгульную, любит полную раскованность души и сердца; он может легко махнуть рукой на все условности, ограничения и предписания. Даже любовь к России, преклонение перед ее оружием и богатырями- полководцами—лишь частица его, деда Либена, жизнелюбия, проявление широты славянской души, распахнутой навстречу миру и человеческим страстям.
Дед Либен — антипод Хаджи Генчо. В этих двух основных образах противопоставляются книжность и жизнелюбие, замкнутость и сердечная общительность, скупость и расточительство, безвкусие и прирожденное чувство красоты, домоседство и тяга побродить по белу свету, собирательская мания и способность следовать душевному порыву, привязанность ко всему старому и душевная молодость. Имея за спиной немало лет, дед Либен все еще не хочет расстаться со своим «юношеским видом», не желает уступать молодежи в пляске и веселье. Но особенно четко проступает различие характеров этих двух болгар старого времени в их отношении к детям, к молодому поколению.
Казалось бы, одни и те же законы патриархального быта властвуют и в доме Хаджи Генчо, и в доме деда Либена, один и другой требуют беспрекословного подчинения отцовской воле. Но сравните Хаджи Генчо, который убил двоих своих сыновей, а третьего навсегда выгнал из дома, с дедом Либеном, который вместе с Павлином и его дружками, вселяя в них решимость, отправляется красть Лилу из Самоковското монастыря! Различие между отцами несомненно, и оно играет чрезвычайно важную роль в повести «Болгары старого времени».
Подчеркивая душевную молодость одного из болгар старого времени, показывая внутреннюю близость отца и сына в семье Лудомладовых (фамилия красноречиво говорит сама за себя: «Луд» — безумный, отчаянный, «млад»—молодой), Каравелов совсем по-иному решает проблему конфликта между двумя поколениями — проблему чрезвычайно важную для любого переломного, революционного времени. С помощью своего самого любимого образа, так вдохновенно написанного, писатель болгарского Возрождения (Болгарское Возрождение—эпоха формирования болгарской нации, подготовки и осуществления национально-освободительной буржуазно-демократической революции в Болгарии (1762-1877 гг.)) внушает нам, что борьба старого с новым ведется не только на границе биологической, не только между старым и молодым поколениями. Даже в рамках, казалось бы, неизменного патриархального быта, одной из самых закоснелых областей старого времени, отношения между отцами и детьми не исчерпываются их взаимным отрицанием (Хаджи Генчо и его сыновья), а непременно включают в себя и наследственность, преемственность, союз, внутреннюю близость — и все это на основе вечно молодого, животворного духа возрождающегося народа (отец и сын Лудомладовы).
Здесь мы должны напомнить, что вопросы антропологии и физиологии занимали очень важное место во взглядах революционных демократов. Достаточно вспомнить книгу Чернышевского «Антропологический принцип в философии» (1860), рассуждения Базарова о молодости и старости в романе Тургенева «Отцы и дети» (1862) и публицистику самого Каравелова, где слово «физиология» встречается бесчисленное количество раз. В 60—70-е годы прошлого века молодость—основное натурфилософское понятие, позитивистско-материалистический синоним прогресса, революционности, непримиримой борьбы со всем устаревшим, отжившим. Тем интереснее видеть, как Каравелов включает в это понятие и одного из болгар старого времени. Дед Либен—со всей мощью полноценного художественного образа—доказывает, что молодость не только физиологическое понятие, что различия внутри поколения столь же важны, сколь и различия между поколениями. Ведь дед Либен гораздо ближе к Павлину, чем к Хаджи Генчо. Лучшая из повестей Каравелова на примере самой жизни показывает, какие разные люди эти болгары старого времени, как рискованно приводить их к общему знаменателю, давать общие абстрактные характеристики отдельным поколениям.
В повести «Болгары старого времени» удивительным образом преодолен упрямый шаблон, с помощью которого всех болгар старого времени чохом противопоставляли болгарам нового времени. То, что мы называем «традицией»,—даже в самых ее консервативных, трудно изменяющихся бытовых формах,— распадается на такие противоположности, как Хаджи Генчо и дед Либен. Оба относятся к одному и тому же поколению, но один посылает молодость и красоту за стены монастыря, а другой ее вызволяет; один за ничтожные детские проступки убивает двух своих сыновей, а другой с гордостью произносит: «Ты, сынок, рассуждаешь как философ, и это мне нравится…»
В самом совершенном своем произведении Любен Каравелов — писатель, которого до сих пор многие еще воспринимают как обыкновенного бытописателя,— проникает в сложную и противоречивую суть бытовой традиции. Да, в ней действительно много консервативного, архаичного, враждебного новым требованиям жизни, много косности, застоя, догматизма, равнодушия — вот он, Хаджи Генчо, весь перед нами со своей ожесточенностью по отношению к собственным детям. Но эта традиция — повторяю, даже в самых не поддающихся изменению, веками складывавшихся формах быта—содержит в себе и вечное стремление к развитию, преемственность, животворную связь поколений, неумирающую тягу народа к красоте, воле, добру, вечным радостям живой жизни. На основе контрастности Хаджи Генчо и деда Либена мы воспринимаем бытовую традицию во всем ее жизненном полнокровии и богатстве, со всеми ее основными противоречиями, с крайней нетерпимостью к духу молодости и вместе с тем ее способностью постоянно обновляться, впитывать в себя опыт все новых и новых поколений, бесконечно развиваться, быть вечно старой и вечно новой, вечно болгарской.
Верно, что в «Болгарах старого времени» Любен Каравелов с улыбкой прощается со старым миром, с отжившими традициями. Вольнослушатель Московского университета, жадно поглощавший сочинения Герцена, Чернышевского, Белинского, Добролюбова, Писарева, он особенно остро чувствовал все изменения в обществе и быте. Важнейшей литературной школой для Каравелова была сатира Гоголя, поразившая воображение молодого болгарского писателя своим необыкновенным размахом, свободным полетом от незначительных на первый взгляд мелочей быта до самых острых и кардинальных проблем современности. У Гоголя Каравелов вдохновенно учился бескомпромиссности по отношению ко всему консервативному в быту и в обществе. Но в то же время — и это тоже нельзя забывать — он приехал из маленькой Копривштицы, оказался вдали от родного края, и боль первой юношеской ностальгии помогла ему понять, что нельзя одним махом, необдуманно и безнаказанно зачеркивать все в старом быте и традициях своего народа — болгар старого времени; что прошлое—это не только рутина и консерватизм, но и веками накопленные этические и эстетические ценности, что оно содержит в себе не только требование похоронить уже мертвое, но и призыв к преемственности, к новым вложениям в сокровищницу удивительно жизнеспособного народа, за плечами которого — тысячелетнее развитие.
С самого раннего детства в душе каждого болгарина имя Любена Каравелова запечатлевается крупными буквами с первых страниц букваря, где напечатано: «Люблю тебя, мое милое отечество!..» Кажется, будто это кристально чистое святое признание родилось в самый счастливый миг вдохновения, вырвалось из души писателя внезапно и неудержимо, как вздох. Тем интереснее узнать, что лирической высоты, простоты и свободы, с которой звучат эти слова, автор «Болгар старого времени» достиг путем упорного и долгого труда.
Первоначально повесть была написана на русском языке и напечатана в «Отечественных записках» в 1867 году. В 1868 году она печатается во второй раз в подготовленном Каравеловым сборнике «Страницы из книги страданий болгарского племени». Вот как звучат обращенные к отечеству слова писателя, написанные им по-русски: «Люблю тебя, мой край родной, всей душой люблю тебя, обреченного на тяжкие страдания и неволю! Что в моей душе осталось до сих пор хорошего и святого — это все твое! Ты, край цветущий, полный неги и сияния, научил меня любить — и этого уж довольно для человека».
Перед тем как напечатать повесть «Болгары старого времени» на болгарском языке, Каравелов коренным образом ее перерабатывает. И в 1872 году в издававшейся писателем революционной газете «Свобода» болгары могли прочесть: «Люблю тебя, мое отечество! Люблю твои горы, леса, обрывы, скалы, твои чистые студеные источники! Люблю тебя, милый мой край! Люблю всей душой и всем сердцем, хотя ты и обречен на тяжкие страдания и муки! Все, что еще осталось в осиротевшей душе моей доброго и святого,—все это твое! Ты — благословенная земля, цветущая, полная нежности, сияния и величия, ты научила меня любви и состраданию ко всякому человеческому несчастью, и это уже много для человека…»
Внезапно чувство устремляется ввысь — «Люблю тебя, мое милое отечество! Люблю твои горы, леса, обрывы, скалы, твои чистые и студеные источники!..»—достигает роста Балканских гор и с каждым новым «люблю» еще раз очищается, чтобы стать кристально чистым и прозрачным, как их студеные источники.
Святая патриотическая исповедь Каравелова — плоть от плоти, кровь от крови «Болгар старого времени» — внезапно Становится выражением самого сокровенного смысла повести.
Ступив на бескрайнюю русскую землю, жадно впитывая ее культуру и самые новые идеи века, молодой болгарин сравнивает большой мир со своей маленькой Копривштицей и не впадает в отчаяние. С подлинным мужеством молодой писатель-революционер, дитя Возрождения, проникает в самые недра прошлого своего народа, чтобы извлечь из глубин «неизменного», складывавшегося веками быта все бессмертное богатство «Болгар старого времени», чтобы самым естественным образом перейти от повествования о двух болгарах старого времени к признанию «Люблю тебя, мое милое отечество!».
«Болгары старого времени»—восторженное прославление вечно побеждающих, все обновляющих сил народного бытия. «Люблю тебя, мое милое отечество!» озаряет всю повесть ослепительным весенним светом. Обратите внимание-—в этой лирической исповеди родина Каравелова сияет в самом праздничном майском цветении, благоухает упоительными ароматами весны, полна света и величия. И весна здесь не просто картина, пейзаж, фон, рисунок, а взгляд на мир и природу, с которым мы не раз встречаемся в творчестве Каравелова. Чтобы не прибегать к множеству примеров, вспомним начало одной из его самых болгарских песен:
Прекрасен ты, мой лес, ты молодостью дышишь…
«Болгары старого времени» — рожденный духом Возрождения гимн весне, молодости, красоте, вольности, их непрерывной и неизбежной победе над скованностью, консерватизмом, уродливостью, даже над жестокими законами физиологии! И это ликующее жизнелюбие, этот неудержимый весенний молодой напор переходят—с естественностью дыхания и биения пульса—в самую сокровенную, самую пламенную и самоотверженную любовь к отечеству, в несокрушимую веру в его светлое будущее и высокое призвание.
Петко Тотев
