Рассказ Р. Найденовой из книги «Грозе навстречу». Воениздат. Москва. 1972г.
— Я видел их, видел! Я же ведь сказал, что увижу их! — И Огнян как вихрь бросился искать своего брата Кремена. За ним бежал маленький Чавдар, стараясь схватить брата за руку, и повторял:
— Подожди меня, подожди меня!
Услышав громкий стук в дверь и взволнованный голос Огняна, Кремен вышел с книгой в руках.
— Эх, Кремен, как много ты потерял! Надо бы и тебе пойти с нами! — задыхаясь от спешки, говорил Огнян. Ему хотелось поскорее рассказать обо всем.
— А сколько народу собралось! — восторженно рассказывал он. Смуглое лицо Огняна пылало. — Как на первомайской демонстрации! И холод не помешал, все стоят, притопывают ногами и ждут. Я пришел, смотрю, а на тротуарах столько народу, что нельзя даже пройти. Что делать? Как протиснуться вперед? Но ты ведь знаешь мою «трамвайную тактику»? Она не подводит. Только я пробрался вперед, послышались голоса: «Едут!» Я уже стоял в первом ряду, когда раздался гул мотора. Вытягиваю шею, чтобы рассмотреть тех, кто в машине. Оказалось, что это машина с кинооператорами! А во второй — герои-папанинцы!
Огнян передохнул и торопливо продолжал:
— Когда они приблизились, все бросились к машине, даже милиционеры забыли о своих обязанностях! Каждому хотелось поприветствовать покорителей полюса, тех, кто прославил Советскую страну на весь мир. Ведь зима, а сколько живых цветов! На папанинцев обрушился дождь из цветов.
Огнян снял пальто, обогрелся и снова начал рассказывать, вспоминая подробности. Глаза блестели. Он торопился поделиться с Кременом всеми своими впечатлениями. Они с Кременом не походили один на другого, хотя и были братья-близнецы. Огнян унаследовал черты отцовского рода — был крупным, смуглым, с черными длинными бровями. Кремен больше походил на мать — голубоглазый, небольшого роста. Оба живые, жизнерадостные. Они были горячо привязаны друг к другу. Что переживал один — хорошее или печальное, — не могло оставаться тайной для другого.
Стоят, слева на право: Огнян, Иглика, Чавдар, Кремен. Перед ними, родители: Георгий Михайлович и Аглайя.
В 1937 году их отец, Георгий Михайлов, живший в Советском Союзе как политэмигрант, отправился в интернациональную бригаду в Испанию. Шестнадцатилетние юноши почувствовали себя опорой семьи. Они помогают матери, заботятся о младшем Чавдаре, следят за его учебой в школе. Есть еще сестра, она старше братьев на шесть лет и учится в институте, но братья убеждены, что мать должна рассчитывать прежде всего только на них.
Дети болгарского революционера Огнян и Кремен находят в Советском Союзе вторую родину. Их радуют успехи великой социалистической страны. Москва каждый день меняется на глазах. Они не могут, как прежде, разделить свой восторг с отцом. Отец далеко, но ребятам хочется, чтобы и он знал обо всем, что их волнует.
Вечером, после встречи героев-папанинцев, Огнян сел за письмо отцу. Он долго писал, потом перечитал письмо, и ему показалось, что он о чем-то забыл написать, упустил что-то важное.
«Я сейчас читаю сочинения Ленина», — добавил он в конце и, уверенный, что теперь письмо окончено, лег спать.
В их доме на Красной Пресне наступила тишина. Спят все, спит и Кремен — слышно его спокойное дыхание. Только Огняну не спится. Впечатления дня не дают ему заснуть. Мысли, образы, слова… В голове его сами собой складываются стихотворные строки, посвященные героям…
Летние каникулы в тридцать восьмом году начались с теплых, солнечных дней, но ребята не только отдыхали, они много читали. Преподаватель по литературе рекомендовал во время каникул прочитать большой список книг. Юноши начали с Толстого, Некрасов и Чернышевский были на очереди.
Каждая прочитанная книга горячо обсуждалась. Споры не утихали. Даже Чавдар участвовал в них. Его старался привлекать к серьезному чтению Огнян, хотя две- надцатилетнпй Чавдар играл в разные беззаботные детские игры, любил пошалить.
— Знаешь, Чавдар, — говорил ему Огнян, — если ты хочешь не просто кончить школу, а получить знания, надо быть немножко серьезнее. Ты же пионер. Это обязывает тебя быть примером для других.
Не только литература и поэзия привлекали юношей. Оба они жили мечтой стать летчиками.
Прежде чем поселиться на Красной Пресне, их семья жила около Московского авиационного института, недалеко от которого находился Тушинский аэродром. Самым любимым занятием близнецов было ежедневно бродить около ангара и летного поля, после того как были приготовлены уроки. В то время самолеты казались детям настоящим чудом. Заслышав гул их моторов, ребята сразу же прекращали игры и долго следили за летящими машинами. С Огняном и Кременом дело обстояло иначе: они постоянно видели самолеты вблизи, умели отличить истребители от бомбардировщиков, знали отдельные части самолета, видели настоящих летчиков. Из отдельных металлических деталей они пытались даже соорудить маленькую модель самолета.
Парить в синем воздушном просторе свободно, как птица, для Огняна и Кремена было не просто временным ребяческим увлечением. Для них это было делом жизни.
В Советской стране мечты молодежи сбываются. Огнян и Кремен записываются в аэроклуб, регулярно посещают занятия и в то же время продолжают учиться в школе. По окончании средней школы они получают и дипломы, дающие право летать. Ребята спешат, ведь идет 1938 год и уже ясно, что над Европой нависает буря. В Германии установлена фашистская диктатура, разгромлена коммунистическая партия. Фашисты активизируются и в других странах. Опираясь на гитлеровскую Германию, испанские фашисты совершили переворот и спровоцировали трехлетнюю гражданскую войну.
Огняну и Кремеиу ясно, что фашизм на этом не остановится. События развиваются быстро, положение становится все тревожнее и напряженнее. С удивительной для своего возраста зрелостью Огнян пишет отцу:
«Мировые события развиваются в направлении больших классовых столкновений, и в конечном счете империализм направит свое оружие против Советского Союза».
Но есть вопросы, па которые Огнян не может найти ответ, не может найти решение. Тогда он обращается к отцу, старому революционеру, который во время Октябрьской революции был в России и который позже стал активным участником Сентябрьского восстания в Болгарии.
«…Почему в Испании нет партизанских отрядов? — спрашивает юноша. — Правда, это не такая большая страна, но в тылу мятежников партизаны могли бы помочь антифашистам разрушать дороги, мосты, электростанции. Угнетаемое Франко население откликнется, добровольно поможет этому движению. Это ведь дело коммунистов, оставшихся в тылу у мятежников! Напиши, что ты об этом думаешь?»
Храбрость испанского народа, который с таким героизмом защищает свободу своей родины, подвиги бойцов интернациональных бригад вызывают восхищение у ребят. В небольшой тетрадке с красной обложкой, которую Огнян старательно прячет, одно за другим появляются стихотворения, посвященные героям Испании.
28 ноября 1938 года в Испанию приходит письмо со стихотворением, которое там переводится и отпечатывается на разных языках. Бойцы интернациональной бригады читают стихи, и их сердца наполняются гордостью.
Победы республиканской армии радовали братьев. Далекая Испания для детей болгарских революционеров была не только красивой романтичной страной, где смуглые красавицы прекрасно поют и танцуют. Для них испанский народ был народом-борцом, народом-героем. А сколько горя выпало на его долю! Сколько вдов и сирот было в стране!
— Нет ничего тяжелее горя матери, потерявшей сына, — говорил Огнян.
Приготовив уроки на следующий день, он читает стихотворение Некрасова, в котором поэт сравнивает несчастную мать, безутешно скорбящую о своем сыне, с плакучей ивой, которая никогда не поднимет свои опущенные на землю ветки. Он говорит брату:
— Я представляю себе Испанию. Мать провожает своего единственного сына на фронт. Она сидит у окна и что-то шьет. Поблескивает иголка в морщинистой, жилистой руке. В комнате тихо и чисто. Стукнула калитка, на пороге появляется сын в военной форме. Он простился с друзьями, и теперь ему предстоит прощание с матерью.
Он наскоро обедает, еще раз осматривает затвор винтовки, шутливо что-то говорит матери и встает. Из глаз матери текут слезы. Вздрагивают ее худенькие плечи. Мать обнимает сына, не может оторваться от него.
Голос Огняна чуть дрожит. Он замолкает. Молчит и Кремен. В комнате сгущаются сумерки.
— Время летит, а от сына никаких вестей, — слышится снова голос Огняна. — Старушка сгорбилась еще больше. Домик покривился. Небогат был хозяин, но заботлив, трудолюбив, теперь же чувствуется, что в доме нет мужской руки. Сын уже не вернется. Давно, еще в первом бою, сразила его пуля, навечно поглотила ненасытная земля… Наступила весна. Расцвело все вокруг. А старушка ослепла от горя. Солнце щедро рассыпает свои лучи, но они уже никогда не согреют ее душу. Тихо падают слезы, и тихо разговаривает она сама с собой; некому ее услышать. Во сне еще, может, улыбнется, протянет исхудалую руку, чтобы обнять сына; улыбаясь, он идет к ней. Но вдруг мать, словно от порыва холодного ветра, вздрагивает, просыпается, и снова тоске нет конца…
— Ты меня взволновал, Огнян, — нарушает тишину Кремен. — Ты должен описать все это на бумаге.
Кремен идет к двери и щелкает выключателем. Свет заливает комнату, и братья невольно жмурят глаза.
— Опиши это в стихах! — уговаривает брата Кремен. — Ты сумеешь… То, что ты рассказал, звучит как какая-то старинная баллада… Мне очень понравилось. Но может быть, надо прибавить несколько слов о боях. Ведь речь идет о борьбе с фашистами, а не просто о войне.
— С таким критиком, как ты, Кремен, я наверняка смогу стать поэтом! — смеется Огнян. — Я уже давно все это написал, но не решался тебе прочесть. И о Мадриде писал, о гордом Мадриде, залитом кровью, голодном, но все же не побежденном и сильном. Я назвал это стихотворение «Сын», а подзаголовком к нему пусть будут слова «Испанская баллада».
Быстро и незаметно проходят счастливые годы. Малыми детьми приехали в Советский Союз Огнян и Кремен, и вот у них на руках уже свидетельства об окончании средней школы, и причем с отличием. Сыновья болгарского эмигранта Георгия Михайлова, который живет теперь в Советском Союзе под именем Железова, определили свой жизненный путь. В сентябре 1939 года Огнян стал студентом Высшего технического училища имени
Баумана, а Кремен поступил в Московский авиационный институт.
Не успел начаться учебный год, как братья неожиданно сталкиваются с большим препятствием, которое вызывает у них недоумение. Все студенты получили повестки из военкомата, а их не вызывают. Почему? Случайно это или нет? Братья отправляются узнать, в чем дело, и результат оказывается неутешительным.
— Пусть мы не родились в Советском Союзе, но какое это имеет значение? — недоумевает Огнян. — Мы же советские граждане и имеем право и обязаны, как все, служить в армии!
— Огнян, сделаем иначе, — говорит Кремен, который всегда воспринимает все более спокойно, чем брат. — Давай писать заявление, — предлагает он.
— Заявление? Да, конечно. И знаешь, кому напишем? — Огнян наклоняется к самому уху Кремена и решительно сообщает: — Самому Ворошилову!
Глаза Кремена заблестели.
— Домой! Скорее! И за дело!
До самого вечера, склонившись над столом голова к голове, братья пишут, зачеркивают и снова пишут. Делото ведь не шуточное: письмо самому Ворошилову!
«Дорогой, любимый Климент Ефремович, мы решили, что нам следует обратиться к Вам. Мы родились в семье революционеров и знаем, что такое пролетарский интернационализм… Почему же нам отказывают в службе в рядах Советской Армии? Правда, мы родились за границей. Но разве это наша вина? Разве мы могли сами выбирать место своего рождения? Мы хотим быть в рядах советских патриотов, защищать Советский Союз…»
Письмо написано и отправлено.
В мучительном ожидании проходит день, два, наступает третий. Все разговоры ведутся только о письме. Братья верят, что вопрос уладится, но сомнение все же не покидает их. Они делятся своими мыслями с матерью. Можно обратиться и к отцу, но он всегда так занят. Когда бывает дома, запирается в спальне — она служит ему кабинетом — и там продолжает работать. Юноши не смеют его беспокоить, даже Чавдар проходит мимо двери тихо, зная, что усталый отец, склонившись над столом, курит папиросу за папиросой и все пишет, пишет.
Огнян и Кремен от матери секретов не имеют. Ей всегда понятны и близки их маленькие, часто еще ребячьи тревоги. Она умеет посоветовать тактично, не навязывая своего мнения, так, что дети не чувствуют, что их как-то ущемляют. Между матерью и близнецами словно и нет той разницы, какая обычно разделяет два поколения — родителей и детей. Ребята очень привязаны к матери, помогают ей по хозяйству. Она очень любит всех своих четверых детей: и Иглику, которая уже работает и стала почти совсем самостоятельной, и Чавдара, который порой доставляет много хлопот. Все же близнецы особенно дороги ее материнскому сердцу.
Видя, как они переживают все эти дни, опа старается успокоить их.
— Ответ на ваше письмо обязательно придет. Конечно же, вы имеете право и должны служить в Красной Армии.
— Нет, нам не ответят, — с горечью замечает Кремен. — Не может же Ворошилов отвечать каждому! Да и кто знает, доложат ли ему о нашем письме…
— А я уверен, что ответят, — говорит Огнян. — Ты что, думаешь, это такая мелочь? Может быть, не сразу, но ответят. Подождем еще…
Его прерывает Чавдар.
— Письмо, письмо! — кричит он еще из коридора, торопясь обрадовать братьев.- Можно я его распечатаю?! — решительно заявляет он.
— Осторожнее! Не порви! — спешат Огнян и Кремен, протягивая к письму руки.
Осторожно разрезается конверт. Вот он — долгожданный ответ! И подписан самим Ворошиловым. «Я получил ваше письмо, — глаза ребят бегают по строчкам, словно стремясь сразу одним взглядом добраться до главного… — дал указание…»
И вот через несколько дней, 1 октября, приходит повестка с сообщением, куда явиться, что взять с собой.
Аглайя Найдова должна собрать детей в армию. Их мечта осуществлена, они будут служить в рядах Красной Армии.
Дни были неспокойные. Гитлеровская Германия растоптала Польшу, война только еще начиналась, и было ясно, что скоро она не окончится. Огнян и Кремен могли бы продолжить учебу, быть возле матери. Но она не пыталась задержать их. А ночью долго не могла уснуть от разных тревожных мыслей.
25 октября 1939 года останется незабываемым днем в жизни Огняна и Кремена — они стали красноармейцами.
К вечеру все призывники уже распределены по частям. Куда, в какую часть они попали? Этот вопрос больше всего волнует новобранцев. Они садятся в грузовики… Начинается новая страница в жизни молодых людей.
Машины останавливаются перед каким-то зданием. Водитель выпрыгивает из кабины и направляется к стоящему у ворот посту.
— Слезайте, ребята, здесь!
— Приехали? А что здесь? — спешат узнать новобранцы. — Не авиационная часть?
— Авиационная, авиационная, — смеется сержант и подает команду: — А ну за мной!
Нестройная группа молодых людей со своими сундучками и мешками идет за командиром.
После напряженного дня усталые новобранцы сразу же засыпают. И когда рано утром слышится голос дежурного, ребята думают, что тут какая-то ошибка: почему так рано?
— Подъем! — раздается команда. И за ней другая:
— Скорее во двор! Физкультура!
А во дворе моросит мелкий октябрьский дождь, кругом лужи.
Огнян в недоумении смотрит на сержанта и спрашивает:
— Но там же идет дождь?..
— Ничего, ничего, профессор, — отвечает командир, добродушно подсмеиваясь, — можно и в дождь…
После зарядки раздают обмундирование, и здесь приходит первое разочарование.
— Почему такая форма? — удивляются ребята. — Ведь мы в летной части?
— В летной? Ишь чего выдумал! Будете служить, ребята, в Московской пролетарской дивизии. Станете саперами.
Как?! Они станут не летчиками, а саперами? А как же их мечта — летать на одном самолете? Разочарованы и другие новобранцы, но, когда человеку восемнадцать лет, огорчения быстро проходят. Ребята знакомятся, сближаются, привыкают друг к другу, привыкают и к своей Московской пролетарской дивизии.
Вечером братья урывают свободную минуту, чтобы написать обо всем родителям. У них свой, особенный способ писать письмо: один начинает, а другой кончает. Так они писали и отцу, когда тот был в Испании. Почерк у них разный — Огнян пишет более угловато. Но если кто слушает письмо, то не догадается, что писали его двое.
Письма от братьев приходят регулярно; они сообщают, что здоровы, служат усердно, овладевают боевой техникой. Уже через месяц братья получают благодарность за хорошее несение службы. А в начале 1940 года родителям приходит приятное сообщение — от командира части, в которой служат сыновья, получено официальное письмо с фотографиями Огняна и Кремена. На них написано:
«Командование части посылает фотографии Ваших сыновей — отличников, боевой и политической подготовки в нашей части.
Вместе с Вами мы гордимся Вашими сыновьями — прекрасными бойцами нашей доблестной Красной Армии.
21.1.1940 г.
Командир части:
кап. Ногинов.
Комиссар:
ст. политрук Пухов».
В неспокойные дни началась служба братьев. Спустя месяц после вступления в ряды Красной Армии начинается война с белофиннами. С волнением следят молодые бойцы за событиями.
Короток зимний день. Не успел Огнян заступить па пост, как опустилась ночь. Снег потемнел. Деревья окутал мрак, и они приняли причудливые, фантастические очертания.
«Как красива русская зима!» — думает Огнян и с наслаждением вдыхает свежий воздух. Ему нравится мороз, здоровье у него всегда было крепкое, а армия закалила его еще больше.
Зорко всматривается боец в ночную тьму и прислушивается к малейшему шороху. Часы на посту не кажутся ему долгими и тягостными.
В начале лета братья впервые расстаются. Кремен заболел, и его отправили на лечение. Огнян болезненно переживает разлуку. Именно сейчас ему нужен брат, так как часть, в которой они служат, перебрасывают далеко на запад в Прибалтику, в освобожденную Литву, которая присоединилась к Советскому Союзу.
Красноармеец Огнян Найдов-Железов — один из тех, кто принес свободу в эти края. Его интересует здесь все, что он видит. Движутся непрерывно, днем и ночью, но дорога не кажется утомительной и скучной. Сидишь в машине, а мимо тебя проносятся все новые и новые картины — села, леса, поля с работающими на них крестьянами. Радостно бьется сердце при виде этих людей, ставших свободными. Люди оставляют работу, выпрямляются и машут красноармейцам, приветствуя их.
Дороги в Литве забиты движущимися колоннами, идут пехота, артиллерия, танки. В небо поднимаются тучи пыли. Слышится гул машин.
Гордостью наполняется сердце Огняна, он чувствует себя частицей этого могучего потока, который стремительно движется вперед, неся людям свободу.
При каждом удобном случае Огнян пишет близким, рассказывает о своей жизни, спрашивает о здоровье Кремена.
Постепенно, сначала совсем незаметно для себя, Огнян начинает грустить по Москве, по своей большой, веселой и дружной семье. Особенно тоскливо впервые встречать свой день рождения вдали от родных. Но мыслями он в Москве, и вечером, когда товарищи засыпают, он пишет:
«Дорогие мать и отец!
Двенадцатого июля нам с Кременом исполнится девятнадцать лет, а Чавдару пятнадцать. Хорошо бы этот день отпраздновать вместе. Шлю вам, мама и папа, свой привет и поцелуи. Спасибо вам за все ваши заботы о нас…
Мы с гордостью смотрим, как здесь теперь развеваются всюду красные знамена. Литовский народ приветствует создание советской социалистической республики».
«А как было бы здорово, если бы Красная Армия вошла как освободительница в Болгарию, — подумал вдруг Огнян. — А как выглядит теперь моя страна?..»
Погрузившись в мечты, он представил себе картину, от которой на душе стало светло: он вместе с другими красноармейцами входит не в Литву, а в Болгарию. Повсюду народ встречает их по славянскому обычаю, с хлебом и солью, с цветами и плодами. Солнце там светит ярче, небо синее, а на горизонте, то поднимаясь вверх, то опускаясь, виднеется синеватое очертание старых, легендарных Балканских гор. Дороги там узкие, в колдобинах, села маленькие, бедные, народ живет плохо. Вот они подходят к Кнеже, родине их семьи. Разве это так уж невозможно? Там его бабушка, он ее помнит. Она выходит встречать советских воинов и не может попять, кто же этот сильный черноглазый боец, что, выйдя из строя, торопится к ней. «Бабушка, ты меня не узнаешь? Я твой Ачо!»
«А почему такому и не случиться? — спрашивает себя Огнян. — Не за горами великие события. Дорогая сердцу страна живет в тяжкой неволе. Но народ не будет терпеть, поднимется на борьбу и, как могучая река, сметет все, что мешает его свободе и счастью».
Давно уже Огнян не писал стихов. В последние дни в Литве было много ярких впечатлений, но что-то как будто мешает, смущает его. Он пробовал писать, но стихи не получались. Может быть, еще слишком рано, пусть пройдет некоторое время, и тогда он сможет выразить в стихах то, что чувствует. Так Огнян успокаивал себя, но наступали моменты, когда его охватывала грусть, какая-то беспричинная тоска, и юноша, словно теряя опору, чувствовал себя в каком-то тупике. Пропадала уверенность в своих силах; что бы он ни делал, ничто не доставляло ему удовлетворения. Огнян давно понял, что литература, поэзия — его призвание, но порой сомнение одерживало верх. Как недостает ему сейчас Кремена!
Однако уныние не было свойственно его характеру. Огнян умел справляться с нахлынувшими сомнениями. Никто из товарищей не замечал угнетенного состояния друга. Юноша в общем чувствовал себя полным сил, готовым бороться со всеми жизненными трудностями.
— Такого аппетита у меня давно не было, — смеясь, говорил Огнян бойцам. — Только что позавтракал, а уже думаю об обеде. Не успеешь пообедать, уже готов ужинать.
1941 год начался для братьев удачно: Кремен поправился, и оба брата снова вместе.
В мае их лагерь находился па реке Оке, вблизи города Серпухова. Палатки разбиты в лесу, среди могучих сосен, устремивших свои верхушки в небо. Кое-где мелькают стройные березки, поляны залиты ярким солнечным светом.
Поздно вечером, когда лагерь затихает и умолкает людской говор и смех, ясно слышится соловьиное пение.
Братья, хотя и усталые от напряженных занятий, не сразу засыпают.
— Как бы отдохнула мама, — говорит Огнян, — если бы хоть месяц могла пожить здесь. — Слушай, слушай, сверчки! Как стрекочут!.. Приятно слушать их, особенно когда устанешь за день.
Рано на заре труба поднимает солдат. Они вскакивают, поеживаются от утреннего холодка, и начинается обычный трудовой день в лагере. Раздевшись до пояса, Огнян уже вымылся холодной водой и теперь растирается полотенцем. Хорошо чувствовать себя молодым, здоровым и сильным!
— В Москве, на Красной Пресне, еще спят,- с усмешкой замечает Огнян. — А мы давно на ногах.
Бойцы с нетерпением ждут воскресенья, чтобы отправиться на футбольное поле. Среди «выдающихся» футболистов и братья-близнецы. В спокойном, прозрачном воздухе воскресного утра тревожно и торопливо раздаются звуки медной трубы — тревога!
Что случилось? Почему тревога?
Бойцы построены. Взгляды всех обращены на командира. Его лицо серьезно, озабоченно.
— Товарищи, — слышится над молчаливыми рядами голос командира, — сегодня рано утром части гитлеровской Германии вторглись в пределы Советского Союза.
Через два часа в шумном лагере тихо и пусто. Красноармейцы на грузовиках мчатся к Москве.
В столице тоже большие перемены. На улицах нет веселого оживления, много военных. Война… Конец мирной жизни.
Бойцы Московской пролетарской дивизии, где служат Огнян и Кремен, в ускоренном порядке получают оружие, боеприпасы и уже 23 июня вечером по Минскому шоссе отправляются на запад. Фары затемнены, только полоска света разрезает ночной мрак. Колонна быстро движется вперед. Братья-близнецы вместе.
А на границе уже идут кровопролитные сражения. Немецкая авиация сбрасывает бомбы, горят села, обращаются в развалины города. Там советские воины, не ожидавшие нападения, ведут неравный бой с врагом.
А вот первые беженцы. Движение колонн затрудняется.
Приближается линия фронта. Слышится гул, где-то вдалеке стреляют из орудий, но еще ничего не видно. Впереди темнеет лес, в него врезается белая нитка дороги. Никто не замечает, как вдруг откуда-то появляется самолет. Он пикирует на шоссе, и несколько бомб летят на колонну… Фашист! Первая встреча с врагом, вторгшимся на советскую землю, первая встреча с жестоким завоевателем!
Несколько человек ранено, убитых нет. Настроение людей меняется. Их лица теряют беззаботное, ребяческое выражение.
А навстречу бесконечным потоком идут беженцы. В сердцах бойцов закипает ярость и желание мстить врагу.
Вот в толпе пожилая женщина. На руках у нее ребенок, а рядом идет девочка. Она босиком, ноги ее побелели от пыли. Одной рукой она прижимает к себе ботинок, неся его как какую-то драгоценность, второго не видно, вероятно потеряла в дороге… На заплаканном личике девочки следы высохших слез, русые косички растрепались.
Огнян толкает Кремена:
— Посмотри! — Больше он ничего сказать не может.
Фронт приближается. Немцев еще не видно, но яснее слышен грохот орудий. Дорога вьется среди колхозных полей. Хлеба в этом году буйные, выше человеческого роста. Никто их сейчас не убирает. На шоссе гудят только моторы, течет стальная река войны.
Огнян оглядывает высокое ясное небо, откуда льется солнечный зной, и замечает на горизонте черные точки. Они быстро растут.
— Самолеты! — кричат бойцы, выскакивают из машин и бросаются в колосистую рожь.
Огнян и Кремен и тут вместе. Они залегли во ржи и всматриваются в небо. Рев моторов нарастает, один самолет со свистом пикирует над их головой, и бомбы врезаются в землю.
— До каких же пор будем терпеть? — кричит Огнян. Он щелкает затвором, кладет палец на спуск и цедит сквозь зубы:-Я буду стрелять! Не хочу больше прятаться!
Но у немцев, вероятно, другое задание. Самолеты улетают, на шоссе остается только одна разбитая машина.
Наконец колонна вползает в лес. Но вскоре первые машины останавливаются. Слышны крики:
— Немцы, немцы!
Раздается беспорядочная стрельба из автоматов. Бойцы соскакивают с машин и устремляются на врага. Гитлеровцы не выдерживают и отходят. Звучит команда: «Окопаться!» Бойцы бросаются выполнять команду.
Огнян — заместитель командира взвода. Ему доверена ценная материальная часть: лодки, понтоны и прочий инвентарь. Войдя в лес, тяжелый грузовик застревает во влажной, болотистой почве. А дан приказ: как только смеркнется — начать отступление.
— Крема, я застрял на своей машине, — говорит Огнян. — Придется ждать рассвета, и тогда попробую выбраться отсюда.
Кремен — секретарь комсомольской организации. Что он может сказать сейчас брату? Каждая минута дорога, рассуждать не приходится, немцы могут атаковать снова.
Братья смотрят друг другу в глаза, крепко обнимаются, и Кремен бежит догонять свою машину.
Огнян остается в лесу. Неприятель близко. Будут ли немцы преследовать отступающую колонну? Нет, все тихо. Целую ночь Огнян и трое бойцов не смыкают глаз. Тихо, стараясь не производить шума, они ножами срезают ветки, укладывают их на землю одна за другой, чтобы создать настил, по которому могли бы проехать колеса. Летняя ночь коротка, небо на востоке начинает светлеть, а в лесу еще царит полумрак. Водитель садится за баранку, гудит мотор, и сердца бойцов сжимаются — не затрещат ли возле них пули? Медленно тянутся долгие минуты, напряженные, полные тревожного ожидания. Наконец грузовик выбирается из трясины и быстро мчится назад по знакомой дороге.
25 июня 1941 года возле города Борисова Огнян и его товарищи отличились — из-под носа у немцев вытащили грузовик. Казалось бы, что значит в ходе войны спасение одной машины? Но в первые дни после вероломного нападения гитлеровцев, когда снабжение еще не нормализовалось и материальной части было недостаточно, а необходимость в ней была велика, спасение в таких тяжелых условиях и одного грузовика с ценной материальной частью — важное дело.
Враг спешил к Москве. По гитлеровскому плану «молниеносной» войны Москва должна была пасть еще в июле. Но Советское Верховное Командование противопоставило врагу не только армии Западного фронта, но и резервные части. Кровопролитные бои, которые велись под Смоленском с 10 июля до 10 сентября, задержали немцев. Самая сильная гитлеровская группировка была обескровлена. План «молниеносной» войны провалился, а советское командование выиграло время для подготовки обороны Москвы.
В этих боях принимали участие и молодые болгары Огнян и Кремен. Они оба были представлены к награждению орденом Красной Звезды. Особенно отличилась их часть при наведении моста через Днепр. Река там не шире тридцати — сорока метров, но имеет быстрое течение. Вброд перейти нельзя, один берег обрывист. На долю саперов выпала тяжелая задача — под вражеским огнем надо было построить такой мост, по которому прошли бы танки.
Огнян входит в воду и, поддерживаемый своими товарищами, принимается за дело. Буйная река старается подхватить его и унести.
Ноги саперов упираются в песчаное дно, быстро движутся руки, но вдруг над ними со зловещим воем пролетают гитлеровские самолеты. На бойцов сыплются пули и бомбы, вздымая фонтаны мутной воды.
И все же мост построен. Части отступают по нему, перегруппировываются, готовые встретить врага. Московская пролетарская дивизия получает название гвардейской. Бойцы отправляются в Можайск получать новое знамя. Часть располагается на отдых в небольшом селе, в нескольких километрах от города. Через раненых братьям удается отправить домой короткое письмо: живы, здоровы, бьем врага, ждем получения награды. Клятвой звучат слова, которыми заканчивается письмо:
«В эти тревожные летние ночи мы думаем о Москве. Всеми силами будем бороться за столицу».
День, когда их дивизия получает гвардейское знамя, остается для братьев незабываемым. Торжество окончилось, все бойцы прошли мимо нового знамени и с волнением целовали его алый шелк. Неожиданно вызывают братьев Михайловых — к ним кто-то приехал. Кто же это может быть? Братья бегут и вдруг замирают на месте. «Мама…» — с радостным изумлением, не веря своим глазам, шепчут братья и бросаются к ней.
— Ну как вы? Здоровы? — спрашивает она. Глаза ее полны слез. Неужели это ее Ачо и Кено? Как изменились, как возмужали! И это за несколько месяцев. Материнское сердце наполняется гордостью. С тревогой вглядывается она в милые лица, хочет узнать, как провели ее ребята эти самые страшные дни войны. В их письмах не было ничего тревожного, но все же…
Юноши на мгновение почувствовали себя детьми, захотелось материнской ласки. Но Огнян и Кремен понимали, что давно прошли те времена, когда они малыми детьми находили утешение в материнских объятиях. Теперь они солдаты.
— Как ты приехала, мама? Кто дал тебе разрешение? И как не побоялась?
Быстро проходит время. Огнян возбужден, весь сияет, говорит без умолку, смеется, не давая Кремену сказать ни слова. Обычно бывало наоборот, а теперь Кремену, человеку более веселого нрава, любящему шутку, никак не удается вступить в разговор. Он смотрит на оживленное лицо брата, смотрит на мать, и в его воображении возникают образы сына и матери из баллады, написанной Огняном.
Давно уже смерклось. Наступила ночь, темная и душная. Никакого движения воздуха, — по-видимому, надвигается гроза. Сон овладел уставшими бойцами. Спят Огнян и Кремен, а мать сидит возле них, как в то время, когда они были маленькими детьми. Она вспоминает прошлое. Сентябрьское восстание подавлено, муж неизвестно где, от него нет никаких вестей. Может, ему удалось уйти за границу. А ее, учительницу, увольняют со службы, лишают права учить, воспитывать детей. В их дом приходит голод. Вот так же, как и сейчас, сидела она в изголовье спящих детей и думала, думала, чем кормить детей, во что одевать.
До полуночи Аглайя Найдова не может уснуть, и, когда в ночной тишине неожиданно звучит сигнал «Тревога», мать вздрагивает, охваченная тяжелым предчувствием. А сыновья не удивляются, не спрашивают. Молча и быстро они одеваются, и только в глазах заметна тревога. «А что будет делать мама?» — думает каждый из них. И вот улетели соколы, скрылись во мраке ночи. Издалека доносятся раскаты грома.
Одна среди ночи, в чужом селе, вблизи которого проходит линия фронта, мать стоит и всматривается в ночную тьму, куда скрылись ее сыновья. Идет тихий дождь, мочит ее одежду, волосы, и слезы, сливаясь с каплями дождя, текут по лицу.
Московская пролетарская дивизия сражается теперь на юге, на Украине. Сразу же по прибытии часть бросают в бой у реки Сумы, недалеко от Харькова, — там прорвались немцы. Неожиданным контрударом гвардейцы вынуждают гитлеровцев отступить и захватывают богатые трофеи. Эта победа имеет большое значение — не столько из-за трофеев, сколько из-за того, что доказывает: врага можно обратить в бегство. Сражение у Сумы показывает, что наступает момент, когда врагу придется начать топтаться на одном месте. И когда гвардейцев снова перебрасывают к Москве, они уже твердо убеждены, что враг будет остановлен.
А немцы, встретив упорное сопротивление, стягивают к столице огромные силы. Сюда подходят семьдесят пять пехотных, моторизованных и танковых дивизий — почти половина всей вражеской армии, действующей на советском фронте, две трети всех танковых и моторизованных дивизий. Гитлеровский главный штаб намеревается ударить на Москву одновременно с севера от Калинина, с запада от Волоколамска и с юга от Тулы.
На калининском и тульском направлениях действуют главные танковые силы врага. Их цель — взять Москву в клещи и соединиться восточнее города.
2 октября начинается новое вражеское наступление. Уверенность в победе так велика, что завоеватели даже определяют день вступления в Москву — сначала 16, а потом 25 октября.
Но планы гитлеровцев не осуществляются. Коммунистическая партия призывает всех на защиту столицы. Сто шестьдесят тысяч москвичей вливаются в народное ополчение, сотни тысяч людей днем и ночью, в дождь и снег, под вражеским огнем роют окопы, противотанковые рвы. Создаются в тылу врага и первые партизанские отряды.
С 20 октября в Москве было введено осадное положение. Крупные московские предприятия эвакуированы, а оставшиеся начали массовое производство автоматов, снарядов, мин. Со всей страны к столице начали стекаться эшелоны с оружием и продовольствием.
Начались ожесточенные бои. Для советских людей это была битва не на жизнь, а на смерть. Немцы заняли Калинин, подошли к Туле, но, хотя и приблизились к Москве на сто километров, дальше продвинуться не могли.
К этому времени наступила зима. Уже в начале октября ударили сильные морозы. Закружились снежинки, и все побелело, словно это был не конец осени, а настоящая зима. К середине месяца, когда Московская пролетарская гвардейская дивизия перебрасывалась с Украины к Москве, потеплело. Зарядили дожди, дороги развезло, но бойцы все так же быстро продолжали продвигаться вперед. Надо было занять участок обороны между Можай- ским и Киевским шоссе и любой ценой задержать здесь врага, который стремится занять Москву до наступления зимы.
Гвардейцы быстро начали укрепляться, только река Нара отделяла их от превосходящего силами неприятеля. Гитлеровцы каждую минуту могут перейти в наступление. Надо так зарыться в землю, чтобы никакая сила не могла сдвинуть бойцов с места — ни артиллерия, ни моторизованные части.
Роют бойцы влажную землю сначала в шинелях, так как все время моросит мелкий дождик, но вскоре пот покрывает лоб, рубашка прилипает к спине, и бойцы снимают мокрую одежду и, голые до пояса, продолжают усердно копать. Сапоги в грязи, к подошвам прилипли огромные комья земли, но все торопятся. И вот вскоре траншеи с ходами сообщения начинают вырисовываться.
Левый фланг участка остается открытым, его нужно заминировать. Это задание возложено на взвод сержанта Огняна Михайлова-Железова. Несколько раз бойцы пытаются выполнить приказ, но, как только они покажутся возле леса, противник открывает по ним ураганный огонь. К вечеру 21 октября Огнян возвращается в окопы усталый, промерзший и злой — до сих пор никогда ему не случалось не выполнить вовремя поставленную задачу. Снова похолодало, затвердела земля и покрылась тонким слоем снега. Бойцы на руках переносят мины к лесной опушке, готовясь ночью сделать еще одну попытку заминировать участок.
Огнян входит в один из бараков, оставшихся от рабочих дорожной службы, — там теперь размещаются бойцы. Там и Кремен. В бараке холодно, но хоть ветра нет.
— Ачо, — обращается Кремен к брату, называя его, как в детстве, — наверное, простудился, спину ломит.
— И мы сегодня здорово продрогли, Крема, а ничего не смогли сделать, — вздыхает Огнян. — Знаешь что, давай ляжем. Согреемся и, может, поспим немного. Ночью опять придется браться за дело — к утру мины должны быть поставлены.
Прижавшись друг к другу и укрывшись шинелями, братья начинают дремать. Кремену снится страшный сон: немцы прорвались на левом фланге, как раз на том месте, которое должен заминировать Огнян. «Успел ли он поставить мины?»-думает Кремен сквозь сон.
Только к рассвету Кремен засыпает тревожным сном.
Проснувшись, он бежит узнать, что сделано взводом брата. Никто ничего не может сказать, минеры еще не вернулись, и обеспокоенный Кремен возвращается на свой участок обороны. Но в это утро работа у него не ладится. Замерзший, он ждет приближения обеденного времени, чтобы направиться в барак.
«Уж не заболел ли я?»-думает он и тут замечает, что прямо навстречу ему бежит боец в нахлобученной до ушей шапке.
— Ты знаешь, Огнян тяжело ранен? — торопливо сообщает боец.
Страшное известие так ошеломляет Кремена, что он теряет способность двигаться, говорить, думать. Стоит неподвижно в широко раскрытыми глазами, понимая только одно: случилось что-то непоправимое. Затем, опомнившись, бежит узнать, что же произошло с братом.
— Подожди, его еще не привезли, — говорят товарищи. Они смотрят на побледневшее лицо сержанта, на его невидящие глаза, стараются как-то успокоить друга. Может, рана не такая уж серьезная, первые сведения часто бывают неточными.
В страшном напряжении проходят двадцать минут. И вот наконец вдали на снегу показывается очертание телеги. Поскрипывая, она медленно приближается. Правит ею Гриша Кузнецов. Кремен вырывается, бросается к телеге. Гриша соскакивает и задерживает сержанта. В глазах Гриши слезы, уголки губ подрагивают, но он говорит твердо:
— Нет, Крема, сейчас тебе на него не надо смотреть!
Значит, правда?.. Нестерпимая мука разрывает сердце
Кремена, хочется плакать, кричать. На миг появляется проблеск надежды: не тяжелый ли сон все это?
Шатаясь, идет Кремен к санитарным машинам, на которых готовятся отправить раненых в тыл. Гриша обнимает сержанта и незаметно вынимает из кобуры его револьвер.
«Теперь одни! — эта мысль сверлит мозг. — Всегда один…»
Товарищи стараются не оставлять юношу одного. Комиссар, чем можно, старается успокоить сержанта. В какой-то момент даже предлагает ему стакан спирта. Опьянев, Кремен засыпает.
Просыпается он, когда уже темно. Идет в санчасть. В первый момент он не узнает Огняна. Остолбенев, всмат- ривается в лицо того, с кем, не расставаясь, душа в душу прожил всю свою жизнь.
Огнян лежит с закрытыми глазами, обгоревшее лицо спокойно, на нем нет следов страдания, он как будто просто заснул. На груди блестит значок «Отличник РККА», правая рука и правая нога раздроблены, одежда во многих местах разорвана. Рядом лежит окровавленный комсомольский билет.
Устремив неподвижный взгляд, Кремен в последний раз смотрит на дорогое лицо брата.
Несколько дней он не может найти себе места, не может до конца поверить в случившееся.
Товарищи рассказали, как все произошло. Всю ночь взвод ставил мины. Немцы обнаружили это, как только минеры вышли из леса. Возвращаться было поздно. Сначала их обстреливали из пулеметов и автоматов, а потом осветили ракетами, и со зловещим свистом на них посыпались мины. И тогда случилось самое страшное — один из бойцов не успел вовремя поставить свою мину и продолжал под огнем держать ее в руках. Возле него в землю вонзилось несколько пуль. «А вдруг они попадут в мину?» — подумал боец и положил ее на землю, стараясь прикрыть от пуль своим телом. Огонь усилился. И, как это случилось, никто не видел, только сильный грохот бросил всех на землю. Раздались крики, стоны. Там, где лежал боец с миной, зияла большая яма.
Огнян, работавший неподалеку, лежал неподвижно, ничего не слыша и не видя. Он только тихо позвал Гришу, попросил воды…
В десяти километрах от Наро-Фоминска могила Огняна Найдова-Железова, двадцатилетнего красноармейца, комсомольца. Еще будучи учеником девятого класса, кто знает, по какому поводу он написал в своей тетрадке с красной обложкой стихотворение «Смерть бойца». Стихотворение оказалось автобиографичным.
Советские люди чтут память героев, павших за свободу родины. На памятнике Огняну фотография — тот самый снимок, что родители получили от командования с благодарностью за доблестную службу их сына… На нем Огнян в военной форме, без шапки. У него умный, спокойный взгляд. Около могилы растет стройная березка. Ее листочки тихо шелестят, словно рассказывают о чудесном юноше, который так любил жизнь и поэзию.
