На дороге между корчмой и Хорозовой мельницей стояла запряженная телега. В этой телеге двое стражников должны были отвезти в город Албену. По улицам, через дворы, бросив работу, бежали любопытные женщины, на бегу повязываясь платками и торопливо спуская закатанные рукава. Туда же повалили и все те, что были на мельнице, а никогда еще там не скапливалось столько народу, как нынче, накануне пасхи. На пригорке виднелся дом Албены, откуда должны были ее вывести. Страшное убийство, совершившееся в этом доме, как бы наложило на него свой отпечаток, и в то время, как остальные дома сверкали побеленными стенами и ярко-синими переплетами окон, запущенное жилище Албены с обвалившейся местами штукатуркой казалось пораженным молнией. Стражники — один перед дверью, другой у окна — ждали во дворе задержавшуюся в доме Албену.
Множество мелких случаев, которые в иных обстоятельствах остались бы незамеченными или по-забылись, приходили сейчас на память, и о них не уставали толковать. Каждому хотелось показать, что он заранее что-то предугадывал и чуял. Кое-кто из помольщиков уже трое-четверо суток ожидал своей очереди и по этой причине считал себя ближайшим свидетелем случившегося. Некоторые со всеми подробностями рассказывали, где и как сидели в один из предыдущих дней; как сперва калякали о том, что аисты в этом году прилетели очень рано; как потом, поглядев на зеленя, стали припоминать, в какие еще годы те бывали такими же густыми и так кустились, что приходилось выпускать скотину топтать их. А уж после того, рассказывали они, смотря, как хозяйки без устали хлопочут во дворах, убираясь к празднику, увидели они и Албену, расхаживавшую у себя во дворе. Даже издалека по ее походке и прямизне стана можно было догадаться, до чего она хороша. Но ни в тот день, ни в следующий Албена не спускалась в колодцу возле корчмы и не заглядывала на мельницу, где работал ее муж Куцар.
Не окажись Куцар убитым, вряд ли кто-либо вспомнил бы о нем. Это был невзрачный, неповоротливый и простоватый человек, который только и делал, что работал да молчал. Неутомимый, как машина, с головы до ног покрытый мучной пылью, он таскал тяжелые кули и настолько примелькался, что люди проходили мимо него, будто он был не живым человеком, а вещью. Впрочем, в первое время о нем судачили, дивясь, как этакому пугалу досталась такая красавица, как Албена. „Лучшее яблоко свинья съедает», — говорили по этому поводу, но после перестали и больше не занимались им. Куцара и на селе забыли. Лишь теперь некоторые припоминали, что в последние дни этот молчаливый и терпеливый человек почему-то вдруг сделался раздражительным и сердитым. Он признавал лишь одного хозяина — жернового мастера Нягула. Его он во всем слушался, подчинялся ему, как раб. Но поди ж ты, дня за два-за три до убийства он переменился: когда Нягул что-нибудь говорил ему, Куцар начинал весь дрожать, что-то бормотал и глядел на него косо, избычась. Казалось, его выводят из себя самый вид и голос Нягула.
В среду на страстной неделе в селе прослышали, что Куцар умер, а пока люди спрашивали друг друга — как и отчего, разнесся слух, что его убили. Сынишка Куцара, маленький, двухлетний ребенок — и в этом-то видели перст божий, — сказал, что ночью его мать накинула тяте на лицо свой фартук, а какой-то человек вошел и стал бороться с тятей. Был он в пальто, а на пальто у него был мех. Ребенок только это и рассказал, но больше ничего и не потребовалось. Албена во всем повинилась. Но кто был тот человек — этого она, невзирая на все увещания и угрозы, не открыла.
В дальнейшем первым свидетелем по этому делу стал дед Власю. Человек без определенных занятий, весельчак и краснобай, он каждый божий день вертелся возле корчмы, как пес возле мясной лавки. Стоит каким-нибудь гулякам запить, как дед Власю присоседится к ним, смеется вместе с ними, поет, и глядишь — на столе и для него появляется чарка. Так вот в этой-то корчме, что рядом с мельницей, застал он незнакомого человека в суконном полупальто с меховым воротником. Был он русый, пригожий, шапка на затылке и чуб кучерявый. Сразу можно было догадаться, что у него на уме: вокруг разговаривают, поют, а он ровно глухой — все глядит, как Албена по двору ходит, все про нее выспрашивает. Пробыл он там два денька и исчез. А на другое утро узнали, что Куцар убит.
По всему видно, добрый малый был, с ним дед Власю и пил и ел, но правду скрывать нечего. Со слов деда прознали, кто и откуда этот человек, и задержали его. Сейчас следователь допрашивал его в общинном правлении. Тот говорил, что ничего не знает. Возможно. Но скоро и он поймет, что отпираться нечего и, как Албена, выскажет всю правду.
— Идут! — крикнул кто-то. — Ведут Албену!
Толпа возле телеги встрепенулась; с пригорка спускалась Албена, а за нею оба стражника. Всем было известно, что, как последнюю милость, Албена выпросила, чтобы ей позволили одеться, как ей хочется. Поэтому-то она так задержалась и теперь появилась такая нарядная, какою ее редко видели.
— И чего это она так расфуфырилась, — сказала какая-то соседка, — на свадьбу собралась или на виселицу?
— Она и в петле хочет быть красивой.
— Эта чертова красота ее и погубила!..
А дед Власю, который тоже был в толпе, знай помахивал перед собою клюкой. Постоит-постоит и замахнется.
— Ты что, дед, — со смехом спросила его одна молодица, — никак, с чертями дерешься? Чего разахался?
— Неспроста. Примеряюсь, достану ли ее, когда мимо пройдет. Как огрею, так не обрадуется. Тут ей, потаскухе, будет и суд, и расправа…
А Албена была уже близко. Она шла впереди, а за нею стражники. Не было здесь человека, который не знал бы Албену, но, увидев ее вблизи, все затаили дух. Албена была прежней Албеной, разве что не улыбалась и глаза ее под тонкими бровями не играли, как прежде, а смотрели вниз. Одета она была в синий тонкий сукман и короткую душегрейку, отороченную лисьим мехом. Руки ее были смиренно сложены под грудью, словно она шла в церковь. Когда она очутилась среди рассту-пившейся толпы и подняла глаза — от ее взгляда, который был знаком всем мужчинам, а сейчас, ис-полненный скорби, сделался еще привлекательней, от тонких бровей и белого лица словно повеяло колдовскими чарами, умиротворяющими и связывающими. Грешна была эта женщина, грешна, но хороша. Женщины, которые были готовы осыпать ее бранью и проклятиями, прикусили языки, а клюка деда Власю так и не шевельнулась.
И в этой тишине, в эти несколько мгновений совершилось чудо, защемило даже самые твердые сердца, жалостью и добротой затеплились глаза и мужчин и женщин.
— Ох, Албена, ох, дочка. — прорыдал женский голос, — что же ты натворила, Албена!
— Ах, Албена, Албена!
Албена остановилась.
— Тетушка Димка, — промолвила она, — прощай! — Затем, обернувшись лицом в другую сторону: — Люца, Тудорка, Савка, прощайте! Прощайте, подружки, не поминайте лихом!
Многие плакали. А Албена шла, все такая же спокойно скорбная, все такая же пригожая.
— Прощайте, люди добрые! — воскликнула она. — Молода я, совершила грех. Простите!
Всхлипывая, толпа стала подступать к ней. Женщины окружили ее, стражники их оттесняли. Тогда откуда-то сзади послышался дрожащий от гнева голос деда Власю:
— Держите ее, ребята, не отдавайте! Как быть селу без Албены!
Албена дошла до телеги, поднялась и, выпрямившись, крикнула еще раз:
— Согрешила я. Прощайте!
Потом села и умолкла. Тогда привели ее ребенка — того самого, который выдал мать. И при виде того, как она его обняла и поцеловала, не осталось человека, который не почувствовал бы слез на глазах.
Вдруг мельница остановилась. Мотор, который непрерывно, днем и ночью стучал в железной трубе, словно сердце, внезапно дал перебой и умолк. Все подумали, что произошла какая-то поломка. Но тут из широких ворот мельницы показался мастер Нягул. Пробираясь между возами и лошадьми, он подошел к толпе. „Может, он для того остановил мельницу, чтобы взглянуть на Албену», — подумали иные.
Но Нягул протолкался сквозь толпу к телеге, накинул на плечи полупальто — суконное полупальто с меховым воротником, — и, вскочив на телегу, сел рядом с Албеной. Все так и ахнули; если бы Нягул шутил, он бы засмеялся, но лицо его было белее полотна.
—Прочь! — крикнул стражник, схватив его за плечо. — Сойди!
—Не сойду, — сказал Нягул. — Это я убил Куцара.
— Что, что такое… — закричал Марин Чокоя, заместитель старосты. — Вот тебе и на, да разве это возможно?
Старший стражник взмахнул рукой.
— Правду он говорит? — спросил он Албену.
Та кивнула головой и заплакала. На телегу со всех сторон напирала густая толпа. И будто только сейчас у всех открылись глаза, и все увидели, что и Нягул — русый и пригожий, что шапка его сдвинута на затылок, а чуб кучерявый. И было на нем суконное полупальто с меховым воротником. Все стало ясно, как день.
Все зашумели, загомонили. Когда прошло первое изумление, жалости к Албене как не бывало. Женщины снова засверлили ее взглядами, полными ненависти, где-то позади поднялась клюка деда Власю, „Сука, — заорал он, — еще одну семью порушила!» На лица мужчин набежала туча, и, хотя про Албену никто из них не сказал ни слова, но, казалось, никто не мог переварить того, что Нягул сидит рядом с ней. Впрочем, все произошло так быстро и так неожиданно, что никто еще не успел собраться с мыслями и не знал, что сказать.
Растерян был и Марин Чокоя, заместитель старосты.
— Не может того быть, — кричал он, обалдело смотря вокруг. — Как так Нягул… мы все его знаем, он
честный человек…. Нет, не может того быть. Сходи, сходи, Нягул!
— Погоняй! — крикнул старшой, усевшись в телегу.
Но Чокоя схватил коней под уздцы.
— Погодите, господин старшой, прошу вас. Как это возможно — у человека жена, дети… Демир, — позвал он рассыльного. — Ну-ка сбегай за Нягулицей. Живее!
—Погоняй! — повторил старшой.
—Куда вы, в город?
—Нет, в общину, к следователю.
И телега быстро покатилась. С мельницы прибежала тощая, преждевременно состарившаяся женщина. Нягулица. Сперва она слушала, не понимая того, что ей говорили, потом рванулась было вслед за телегой, но остановилась, повалилась на землю и, уткнув лицо в ладони, заплакала.
_Йордан Йовков. Перевод с болгарского В.Арсеьева. София Прес 1980_
