Я всегда не любил весну — всей душой любя осень,
бродя по Риму, я вспоминал слова великого поэта: «Весна, весна,
пора любви, Какое смутное волненье В моей душе, в моей крови».

Галерея «Nuova Pesa», где должна была открыться
моя выставка, находилась на виа Дель Вантаджо. Это была ничем
не приметная узкая улочка, каких в Риме очень много, дышащая,
однако, стариной и тем характерным духом Вечного города,
который, словно музыка, звучал в старинных стенах домов и
древних камнях мостовой. Для меня было величайшей
неожиданностью, когда, проходя по виа Вантаджо мимо дома ■7, а
моя галерея находилась в доме ■45, я, подняв глаза наверх, вдруг
увидел мраморную доску с дорогим каждому русскому именем —
Александр Иванов. В Древнем Риме неподалеку от мастерской
А.Иванова находился ренессансный дворец Ронданини, для
владельцев которого Микеланджело создавал свой последний
шедевр — скульптурную композицию «Пьета». (По странному
совпадению в этом же дворце размещалось когда-то русское
посольство). Может быть, именно здесь в голове Микеланджело
родились стихи: В искусстве не достичь заветной цели, Коль
высший смысл земного бытия Умом пытливым мы не одолели.
Помню, как у меня учащенно забилось сердце и
перехватило дыхание: в этом доме более двух десятилетий
трудился, живя как отшельник, мой кумир Александр Андреевич
Иванов. Приехав сюда совсем юным, он сразу по-русски глубоко
понял, что должен отразить в своей будущей картине нечто
главное, что так повлияло на духовную жизнь и историю всего
человечества. Так родилось великое творение Иванова «Явление
Христа народу». Для этой картины он создал множество
гениальных этюдов, опередив, в частности, явление французского
импрессионизма. Но Иванов не был импрессионистом — он не
передавал впечатления от случайно выхваченных кусков
реального мира. Александр Иванов был величайшим реалистом, и
его этюды — результат проникновенного изучения красоты Божьего
мира с голубыми тенями, легким итальянским небом и такой
поэтической, трогательной ветвью, ждущей явления Спасителя в
греховный и равнодушный мир. Я сразу вспомнил Петербург и
моих друзей, молодых художников, любовно и жадно изучающих
каждый мазок великого художника. Сразу вспомнились знаменитые
ивановские камни, страшная в своей мистической и злорадной
радости клейменая голова раба. На всю жизнь запомнился
истовый профиль Иоанна Крестителя и мучительный поиск лика
Христа, в основу которого он положил пропорции светоносного
Аполлона. Трагична судьба гениального художника. Приехав в
Петербург, где либеральное русское общество в большинстве
своем отвернулось от «Явления Христа народу», Александр Иванов
вскоре умер_ И вот в Риме я смотрю на дом, где он творил и
думал над гениальными иллюстрациями к Библии.
Кто же повесил эту доску? Кто-то из посольских мне
сразу ответил: «Это сделано по инициативе художника Чуйкова и
Академии художеств СССР». Много лет спустя беседую с моим
другом, итальянистом, влюбленным в Италию, который, пожалуй,
как никто знает ее памятники культуры и историю искусства, —
Александром Борисовичем Маховым. Свободно владея
итальянским языком, он создал единственную в русской
литературе книгу переводов поэтического наследия
Микеланджело.
Я попросил прочесть один из самых любимых им
сонетов, который он перевел.
— Пожалуй, наиболее подходящий к нашему
разговору, — ответил он, — сонет, обращенный к Визари, который
посвятил Микеланджело немало прекрасных страниц в своих
«жизнеописаниях»_Вы красками доказывали смело Искусства
власть в прекраснейших вещах, С природой уравняв его в правах
И уязвив горячку столь умело, Хотя и ныне многотрудно дело, Вы
поразили мудростью в словах, И вашим сочиненьям жить в веках,
Чтоб прародительницу зависть ела.
Ее красу никто не смог затмить,
Терпя провал в попытках неизменно:
Ведь тлен — удел всех жителей земли.
Но вы сумели память воскресить, Поведав о былом
столь вдохновенно, Что для себя бессмертье обрели.
Вспоминая Рим, мы не могли не затронуть тему
«русского Рима». Я спросил у него: «Откуда приехавший на виллу
Абамелек наш художник Семен Чуйков мог узнать, в каком доме
находилась мастерская великого Иванова?» Махов скромно
опустил глаза: «Эта история очень романтическая, дружище, и,
честно говоря, связана со мной». — «А как ты-то узнал о мастерской
Иванова и отыскал ее в современном Риме?» — изумился я, хотя и
знал: все, что связано с Италией, он знает как никто.
И вот что выяснил.
В начале 60-х годов А.Махов жил в Риме, работая
первым секретарем нашего посольства. Был жаркий летний вечер.

И на площади Эзедра, где перед фонтаном Наяд обычно допоздна
открыты кафе и играет оркестрик, привлекая любителей ночных
прогулок по Риму, перед столиком моего друга остановилась очень
старая синьора, одетая не по возрасту экстравагантно, и
попросила огоньку. Видимо, ей хотелось поговорить с молодым
человеком. Завязался непринужденный разговор, и вдруг старуха,
показав на фонтан, сказала:
— Вряд ли сейчас меня можно узнать в ней, — она указала на
одну из мраморных наяд в брызгах воды освещенного фонтана. — А
ведь это я позировала Марио. О, он был от меня без ума!»
Сам Махов рассказывал:
«Кто такой был Марио, мне было неведомо, да и не знал я
тогда, что автором знаменитой ныне фонтанной композиции был
сицилианский скульптур Марио Рутелли и что фонтан был открыт в
1900 году при огромном стечении народа_ Узнав, что ее ночной
собеседник — русский, старуха вспомнила о своих встречах с
русскими художниками перед войной 1914 года, которые тоже были
от нее «без ума — как от самой прекрасной римлянки». Фонтан
журчал, играла музыка, а старуха, охмелев от рюмки мартини,
продолжала ворковать о своем ревнивом и гениальном Марио.
Вдруг до моего слуха донеслось произнесенное ею имя «Ivanoff».
Как Иванов? Какой Иванов? Да ваш русский художник. Невероятно.
Хотя синьоре Аспазии, как звали старуху (имя редкое, а потому
запечатлевшееся в памяти), было под 80, она никак не могла знать
Александра Иванова. Но объяснилось все очень просто. Перед
первой мировой войной в Риме проходила выставка русской
живописи (кстати, оставшиеся картины до сих пор украшают стены
нашего посольства), и побывавшие на ней русские художники
частенько собирались или в кафе Греко или в доме великого
Иванова, где старые хозяева охотно принимали наших
соотечественников, храня память о столь известном в Риме
русском мастере. В этом доме бывала со своим скульптором
Марио тогда юная и прекрасная синьорина Аспазия. Она-то и
назвала мне адрес: виа Бель Вантаджо, дом 5 или 7″.
Саша Махов не мог обратиться за разъяснениями к
русским старожилам первой волны эмиграции, т.к. контакты с
ними, «антисоветчиками», были строго запрещены советским
дипломатам. Тогда Махов решил проверить рассказ старухи,
обратившись к своему хорошему знакомому, престарелому
живописцу Омиччоли, жившему на виа Маргутта, неподалеку от
предполагаемой мастерской Иванова. Омиччоли хорошо знал
синьору А спазию, но подтвердить правоту ее рассказа не мог.
Неоценимая помощь была неожиданно получена от
профессора Этторе Ло Гатто, который в те годы работал над
монографией «Русские в Италии». Профессор,
заинтересовавшийся этим фактом, вскоре подтвердил правоту
сведений, сообщенных старой римской натурщицей. В архивах
римского муниципалитета ему удалось найти соответствующую
запись с указанием адреса мастерской Иванова — пенсионера
Петербургской императорской Академии художеств.
«Я показывал этот дом многим нашим, — заключил
свой рассказ А.Махов. — И К.Г.Паустовскому, и членам Академии
художеств СССР М.В.Алпатову, автору книги об Иванове, и
С.А.Чуйкову. Последний даже упоминает этот факт в своей книге
«Заметки художника». Теперь дом ■7 принадлежит французскому
католическому обществу св. Луиджи, а одним из арендаторов
является фонд художника Карло Леви. Несколько лет назад во
время ремонта дома мемориальную доску на русском и
итальянском языках немного сместили, прикрепив повыше, что
затрудняет ее обзор».
Слушая рассказ моего приятеля, я вспомнил еще
раз, как много лет назад посетил мастерскую Иванова в Риме, где
видел экспозицию работ принимавшего меня в 1963 году у себя в
мастерской умного и ироничного поэта и художника, пожилого
Карло Леви. Это был умный коммунист. Я — за постоянную
выставку этого интересного художника в его родном городе. Но не
скрою, что мечтал бы, чтобы мастерская Александра
Иванова принадлежала молодым русским художникам,
работающим в Вечном городе. В мемориальном доме-музее, где
жил и работал один из самых великих русских художников_
На открытии моей выставки я был, как, впрочем, и на
каждом из своих вернисажей, словно во сне. Пришло столько
народа, что я и не ожидал. В блицах фоторепортеров, наведенных
прожекторах я помню, как пожимал руки и благодарил всех
входящих в зал, чтобы посмотреть на мою экспозицию, на 41 мою
работу. Особенно запомнилась встреча с Марио дель Монако,
который радостно сказал мне, что его пророчество сбывается — я
скоро завоюю весь мир. Рядом со мной дажепожелал
сфотографироваться сам Ренато Гуттузо, который с поразившим
меня артистизмом изобразил на своем умном лице глубокое
раздумье у моей картины «Сумерки»_ На следующий день вышли
статьи с заголовками, что мое искусство опровергает теории
Хрущева о социалистическом реализме.
Многое писалось об антиконформизме русского
художника Ильи Глазунова, плывущего против течения советского
искусства. Быстро прошли дни, отпущенные посольством и
директором галереи «Нуово Пеза». В предпоследний день была
устроена пресс-конференция в клубе иностранной печати, где мне
пришлось ответить на многие «прощальные» вопросы,
подытожившие мое пребывание в Италии. На следующий день все
центральные газеты поместили подробный отчет о встрече.Сгораю
от скромности, но все же хотел бы привести правды ради только
заголовок статьи за подписью незнакомого мне Джанфранко
Пьяццези в центральной газете «Коррьере делла сера»: «Мы
расстаемся с Глазуновым, которого называют Достоевским в
живописи».
Спасибо Лучиано Романьоли, о котором я сохранил
на всю жизнь глубокую благодарность за участие в моей судьбе
художника. Я не удивляюсь, что о выставке (как я, вернувшись в
Москву, узнал) не дала ни одной строчки советская печать,
представленная обильным количеством корреспондентов,
аккредитованных в Вечном городе.
Единственной, кто обо мне хорошо написал по-
русски, была тогда антикоммунистическая русскоязычная газета
«Посев», которая вышла 14 июня 1963 года. После глубокого
анализа содержания моего творчества автор статьи, неизвестный
мне Вересов, так закончил свои рассуждения: «Весьма трудно себе
представить, чтобы власть оставила И.Глазунова в покое, хотя он
и не скомпрометировал себя в ее глазах политически. Но все его
творчество насквозь пронизано духом русскости не может не
действовать на сознание и чувства народа, и особенно молодежи,
как колокол, зовущий в ночной пурге к теплу и свету сбившегося с
дороги путника.
Мы пожелаем И.Глазунову, чтобы он выстоял в
предстоящей борьбе за право творить так, как ему до сих пор
подсказывала совесть русского художника».